чуть свет...
Славик ложится спать в девять вечера и просыпается не позже шести утра.
Прекрас-ный режим для города, но не для курорта.
Славик слезает со своей постели и подходит к моей кровати, я слышу его
сопение. Тро-гать меня он пока не решается. Я подпускаю его поближе и
начинаю щекотать. Он пищит от удовольствия. Тело у него такое лёгкое,
тщедушное, что, кажется, можно скрутить его, как бе-льё. Мы тихонько
собираемся и уходим на пляж. На территории базы ни души: все нормаль-ные
люди видят сны.
К морю ведёт длинный-длинный мост через лиман. Я перегибаюсь через перила,
вгля-дываюсь в муть воды.
— Как ты думаешь, здесь водится рыба?
Славка комично кивает.
— И крокодилы.
— Ты их видел?
— Видел.
— И какие они из себя?
Руки-шнурки мечутся в стороны.
— Вот такие!
— С хоботами! — догадываюсь я.
— Угу.
Я останавливаюсь на полпути.
— Если так, я не пойду. Я боюсь. — Мне хочется поймать его на вранье.
Славик с достоинством делает снисходительный жест.
— Я их словлю. Я их ловил. Я их всех поймал.
— Сетью?
— Сетью.
— А может, руками?
— И руками.
— Сколько же штук ты поймал?
— Пятьсот!
— А не двести?
— И двести!
— Так пятьсот или двести?
Он смотрит на меня как на дитё неразумное. Что ты с глупостями пристаёшь,
тётя: пятьсот ли, двести. Сказано: поймал.
За завтраком мой новый друг уминает картошку за обе щёки. Мама Марина
поглядыва-ет на меня, как преданная овчарка, и отдаёт мне своё печенье.
В этот памятный день я перестаю быть одинокой и бездетной. В полдень мы со
Слави-ком прячемся в тени тополей, где встречаем разговорчивого дедушку,
отдыхающего не ска-мейке. Он заводит со Славиком содержательную беседу.
— Твоя сестричка? — кивает на меня.
— Нет.
— А кто?
— Это моя мама, — объявляет Славик без тени смущения.
Дедушка начинает коситься на меня с подозрением. Мои восемнадцать написаны
у ме-ня на лице. Мне неловко.
— Влад, что ты сочиняешь, разве я твоя мама?
— Мама.
— А мама Марина?
— А ты моя запасная мама!
Вот так. Я замечаю, что Славик начинает подражать моим жестам, копирует
выражение лица, как эхо, повторяет фразы. Кто знал, что они привязываются
так быстро?
Ближайшим утром он уже без стеснения влезает на мою кровать. Я не люблю,
когда трогают мои волосы, и просыпаюсь оттого, что их, довольно неумело
дёргая, заплетают в ко-су. Я вчера набегалась, как щенок, мне ужасно не
хочется просыпаться, и я чувствую раздра-жение.
— Славик, я спать хочу.
— А я не хочу.
— У тебя есть совесть?
— Нету.
— Оставь в покое мои волосы, — я отбираю у него косу, — и слезь с моей
кровати.
— Не слезу.
Он болтает ногами, держась крепко за одеяло (чтоб не спихнули), и
наблюдает за мной с таким ехидным выражением, что невероятно хочется дать
ему подзатыльник.
Это делает за меня мама Марина.
— Оставь в покое тётю Таню!
Славик немедленно начинает реветь, как паровозный гудок, и получает ещё
одну за-трещину.
— Не бейте его, — не выдерживаю я.
— А если не понимает по-хорошему?
Настроение у всех испорчено.
На пляже мама Марина дремлет над журналом, а мы со Славиком меряем шагами
по-бережье, подбирая по дороге всю дрянь от ракушек до упаковок от сигарет.
Я читаю Славику наизусть "Сказку о царе Салтане", сколько помню, и на него
находит лирическое настроение.
— Я тоже сказку написал.
— ?
— Да. О рыбаке и рыбке. Слышала?
— И о золотом петушке ты написал?
— Угу.
Он мне начинает кого-то напоминать, кого-то, жившего ещё до его и даже до
моего ро-ждения. Ну конечно: вылитый Хестаков в детстве.
В этот же день у Славика заводится приятель-одногодка. У меня наконец
появляется возможность лечь и почитать роман, одолженный соседкой Леной.
Книга, однако, оказывается малоинтересной: в ней нет детей; я сажусь и
слушаю, как Славик заливает новому знакомому о папе-лётчике, который якобы
обещал ему настоящий парашют ко дню рождения. В какой-то момент Славик
заврался, и друг спрашивает его с подозрением:
— А почему твой папа с тобой на море не поехал?
— |